ernestine_16

Книжный шкаф был такой глубокий, что книжки стояли в два ряда, да еще и впереди оставалось место для гипсового Плюшкина.

Я с детства привыкла его там видеть. Спросила однажды, кто он такой. Мне ответили: "Плюшкин".
И - ладно. Плюшкин и Плюшкин, вроде соседа. Сердитый и жалкий. Со связкой ключей, хранитель книг в шкафу. Неважный хранитель: книги все равно перекочевывали на столы и тумбочки, давались почитать соседям и друзьям.

(Спустя десять лет, сидя на полу у Лёли, я читала, заливаясь слезами, "Замок Броуди". Папа подошел, посмотрел: "О! Это же моя. Откуда она здесь?").

Плюшкин иногда был похожим на маленькое белое привидение. Я старалась на него не смотреть. А он смотрел, как я танцую...
Приемник в комнате играл, я кружилась и пела. Непонятные слова песен легко переделывались в понятные:

"Всё ждала и верила
Сердцу В АФРИКИИИИИ" ( т.е. вопреки)
Мы с тобой два берега
У одной реки"...

"Наш паровоз, вперед лети!
КОМУ НЕ ОСТАНОВКА?" (Ясно же: кому не остановка, те едут дальше!)

"Этот цветок увидали СОБАКИ
Со своего бережка.
Стали бросать они алые маки,
Их принимала река.
Дунай, Дунай, а ну узнай..."

Бабушка перевезла к нам свой патефон с толстенными альбомами пластинок. Там в "Песне старого извозчика" Утёсов пел смешно, но совсем уж неприлично: " Наши попы длинные, Мы друзья старинные..."(тропы).

А еще там была одна песня про лён и про любовь Чайковского:
"Ходит по полю девчонка,
Как Чайковский, я влюблён!"

На самом деле оказалось, что Бунчиков пел:" Та, в чьи косы я влюблён"! Ерунда какая: ну как можно влюбиться в косы! Про Чайковского гораздо понятнее.

Чайковский у нас в комнате тоже был: он смотрел с книжного шкафа вниз. Белый на фоне беленой стены. Добрые глаза, бородка.
Чайковский сверху, со шкафа видел всё: и что я прыгаю на кровати, и что ем без хлеба. Он наклонял вниз голову и строго спрашивал: "А хлеб?"

Первая музыка Чайковского - это даже не танец маленьких лебедей и не "Неаполитанская", которую Сашечка играл на баяне, притопывая в такт.
Это - та самая мелодия, на которую до сих пор никто не догадался написать слова.

Порыв ветра взметает с земли в небо тополиный пух или пух одуванчиков - а уже через секунду пушинки опадают, медленно. Медленно...
Мелодия звучала:
"Взвейся! -
и после
успокоишься...

Успокоишься.
Успокоишься..."

В 70е в колхозном саду кто-то из студентов этой мелодией воспел нашу тогдашнюю уборку яблок:
"Как
мы сегодня
обжираемся!

Обжираемся,
Обжираемся!"...

И - на всю жизнь так:
"Радость! -
и снова
ожидание.

Ожидание.
Ожидание..."

...А еще у нас были две беленькие фигуристки с шарфиками, закинутыми за плечо.
Всегда улыбающиеся, стояли они возле мраморного чернильного прибора на письменном столе. ( В одной чернильнице была черная тушь, чтобы писать ноты, а в другой - несколько скрепок и папины запонки).

Мне очень хотелось думать, что они - балеринки.
У соседки в буфете я видела настоящих фарфоровых балерин. Но они были белые и толстые, как омлет в стакане. У этих - коньки и шапочки - значит, Снегурочки. Правда, двух Снегурочек не бывает, и вторую пришлось разбить.
Нечаянно, конечно.