Jun. 7th, 2017

ernestine_16: в окошке (Default)
Учитель передернул плечами. Скрипнула портупея, и сразу вспомнилось, как давно, еще в империалистическую, очень хотелось ему добыть языка. Долго хотеть не пришлось: приехала к ним в Дубушяны автолавка, груженная субпродуктами. Там тебе и паштеты, и карпаччо, и, конечно же, он – язык. Млеет себе тихонечко на блюде, весь в желе, весь в брусничных листьях. Молодые тогда были, не ценили ничего. Думали, в жизни будет еще столько разных языков.

А выбрал он один, английский...
Наивный был, ох и наивный!

...Так радужно, звонко, остро и пестро принимал он жизнь! Так густо намазывал на хлеб своей судьбы разные события и постановления Партии, щедро присаливал своей инициативой, добавлял сверху ягодку таланта, укладывал тонкий укропный стебелек высшего образования, втыкал блестящую маслинку самолюбования.
А больше жрать нечего было.
А вся земля вокруг была покрыта тугим снегом, потом снова солнце нашлепывало всей пятерней кленовые листья, и опять из-под сахарного снежного коржика бежал куда-то ручеек, - а ведь были еще и лето, и дальнее море, и ночной гудок поезда ... Чувствуешь затылком прохладный линкруст на стенке сумрачного темно-зеленого купе, слушаешь дребезжанье жалкой ложечки в стакане с гордым голубем на подстаканнике "Миру-мир" - и точно знаешь, что куда бы ни направился, где бы ни оказался совсем случайно - везде встретят самые лучшие на свете люди. Они будут в унтах или войлочных шапочках, похожих на бумажные кораблики. Или в барашковой хмурой папахе. Или в резиновых сапожищах, по колено утопая в сером пахучем сугробе только что выловленной тюльки. Они запоют, как в фильме, протянут к нему свои рабочие руки и, чем бы ни были заняты, подхватят его, маленького, поднимут выше кабины трактора, выше новостройки, выше всего, что у них там есть - и ему останется только захохотать от восторга. И вот тогда сбоку от неба обязательно появится веточка цветущей яблони...
Так было нарисовано на почтовых открытках.
Значит, это и было жизнью.
ernestine_16: в окошке (Default)
...Друзья устало, но привычно ходили от ворот к воротам, проводили соцопросы и предлагали новое патентованное средство для продувки садовых шлангов.

С опросами было – не очень, а вот средство для продувки брали охотно: водопровод часто засорялся из-за того, что трубы в городе прокладывались прямо поперек золотоносных жил. Золотой песок покрывал садовые вентили ослепительным жирным слоем, сиял на ведрах и золотил унитазы. Но чаще всего песок просто забивал городские трубы, и воды подолгу не было.
Из-за этих самых золотоносных жил и лифты в домах не работали: они опускались в подвалы и оседали в густом золотом песке. Вода в подвалах стояла по той же причине: золотодобытчики, побросав лотки, уходили на новые участки, к другим подвалам, а на старом месте оставались их запруды, в которых частенько вспыхивали на дне золотые зерна, словно новенькие гривеннички.
После сильных дождей крышки люков невозможно было не спереть: сияя золотом в потемках дворов, они сами напрашивались. В жару степной ветер разносил золотой песок по спальным районам, он хрустел на зубах и скапливался у бордюров. Оттого дороги ремонтировать было совершенно невозможно: неучтенное золото по обочинам дорог – тоже золотой запас, так что пускай лучше лежит.
ernestine_16: в окошке (Default)
...Выявить шпиона в учреждении очень легко по двум признакам.
Самый хитрый шпион всегда начальник, самый неприметный – швейцар.
Поэтому выбирали шпионом всегда либо главного редактора, либо старика Галимзяна Шаляпина, который рассекречивал себя сам, поскольку не умел сидеть тихонько в своей швейцарской будочке, под своими швейцарскими часами, а громко-громко пел частушки:

Столько денег я не трачу,
Сколько тратит Вася мой:
Угощал меня на сдачу
У киоска шаурмой.

Объявить Шаляпина шпионом означало подарить на некоторое время покой и тишину всему учреждению.

Что касается редактора, то он дал согласие работать на шпионскую сеть «Письмо счастья» по двум причинам.
Во- первых, у него были личные счеты, а, во-вторых, его согласия никто и не спрашивал.

Личные счеты редактора, старенькие деревянные счеты с засалившимися от времени косточками, когда-то принадлежали Груше Сысоевой, чей отец работал с Шаляпиным шпионами посменно, сутки через трое. Не умея обращаться со счетами, редактор некогда совершил ошибку в расчетах, вступил в шпионскую сеть, разослал столько писем счастья, сколько смог – и потерял на этом четыре рубля восемнадцать копеек. Теперь он снова вступил туда с единственной целью: развалить на фиг эту шпионскую организацию и уличить всех.

Вечерело. Редактор шел на Вербовку.
Вербовкой в городе называли толкучку, дешевый вещевой рынок на окраине.
В голове редактор прокручивал три мысли: одну – в одну сторону, другую – ей навстречу, а третью – как придется.
Главные из них были: почем шаурма в киоске у Промзабора, а также, кто из сотрудников сети вел за ним слежку. Позади зачем-то тащилась усталая Капа, и редактора вдруг осенило. Он собрался уже сообразить, зачем Капа вечно ходит за ним следом, но вместо этого догадался, что это она ведет за ним слежку, давно ведет и, значит, кому-то докладывает о результатах.
Но – кому?
Разоблаченная Капа плелась за ним по узким улочкам предместья, изредка замирая на полчаса перед витринами, затем догоняла, снова плелась, вороша ботами золотой горячий песок. Когда редактор присаживался отдохнуть на Капину сумку или на опрокинутую урну, она терпеливо стояла рядом и капала редактору на макушку то ли слезами, то ли растаявшим мороженым в картонном стаканчике. Капины слезы означали «почему ты меня опять не уважаешь», а суровое молчание редактора – « я засекречен».

Что он действительно здорово умел делать, так это засекречиваться. В этом с редактором сравниться не мог никто.
Вот и сейчас в его нагрудном кармане лежал чужой проездной, шинель была далеко не его размера, волочилась по песку – длинная, кавалерийская, с потускневшими аксельбантами и торчащими суровыми нитками на месте споротых золотых погон. Строгие байковые обмотки редактора по цвету невозможно было отличить от Промзабора, они прекрасно маскировали его, как и неприметная кобура нагана и – особенно – его старенькая мятая буденновка, которую он нес сейчас в руках, доставая из нее на ходу мелкие кислые яблочки, чтобы кидать в Капу.

Штаб-квартира его шпионской сети находилась на ящиках, позади толкучки.
На одном ящике развалился нахальный шпион, а на другом была аккуратно постелена газетка и лежал недоеденный огурец.
Шпион читал газетку: передовицу и прогноз погоды.
Он поднял голову и внимательно посмотрел на редактора. «Скажите, я не мог вас видеть вчера в министерстве авиации?»
Редактор был там. Он забегал туда на минутку, т.к. в здании был бесплатный туалет, но признаться в этом означало бы погубить многих людей, которым это еще могло быть необходимо.
ernestine_16: в окошке (Default)
Привычка вечно преследовать редактора появилась у Капы давно, еще в Единой трудовой школе, где она сидела прямо за ним, в среднем ряду. Однажды на перемене редактор на спор откусил острие учительской указки, и Капа вдохновенно наябедничала. Ее похвалили, а ей и понравилось.В слесарной мастерской Капа застукала друзей за изготовлением охотничьих патронов. Побежала и донесла вожатой о перерасходовании сырья. За это Капу вне очереди приняли в пионеры. И Капа теперь уже не сводила глаз с редактора, потому что дала пионерское обещание.
Девчонки над ней хихикали, мальчишки, сочувствовавшие однокласснику, ставили ей подножки, подкладывали кнопки и другие посторонние предметы, а она, спотыкаясь и морщась, ничего не замечая вокруг, шла за ним неизбежно, как зима за осенью.

Сначала Капе нужна была похвала за ее доносы, потом самой понравилось подмечать все его промахи.
Затем она завела дневник – но не такой, как у всех впечатлительных девочек, а дневник наблюдений за редактором: как сел, что съел, о чем подумал.

С годами редактор научился все это самоотверженно сносить и даже извлекать пользу. Он вешал на Капу свой ранец, ставил ее сторожить свои вещи, пока играл в футбол – ни Капа, ни вещи никуда деться не могли. Он привык доставать из Капиной сумки бутерброды, придирчиво нюхал колбасу и критиковал сорт чая в термосе, пока все это ел и пил.

А Капа и думать не смела, что могло быть как-то иначе.
Она писала за него сочинения, а позже – статьи, фельетоны и повести, и таскала все это в своей вечной сумке, вместе с его обеденным термосом и парой свежих носков.
Потом жизнь разбросала их далеко, редактор о Капе редко вспоминал. И только покоя не давал ему вопрос: кому же она докладывала о результатах слежки?

Ответ пришел неожиданно, как все всегда приходит.
В пустой комнатке старушки Асбестовны, в коробке от печенья редактор нашел вот такое письмо: «Дорогая нянюшка! Спешу сообщить, что за прошедший день с ним ничего плохого не случилось, гулял утром полчаса, много думал, написал две статьи и басню. На здоровье не жаловался. Пустыня, где он сейчас работает, называется Гоби, а больше ничего написать пока не могу, т.к. сама нахожусь в Мелитополе. Завтра, как всегда, опять сообщу все, что о нем узнаю. Будьте здоровы. Ваша Капа.»
ernestine_16: в окошке (Default)
…Как у нас на Воронцовке
Носят маечки-борцовки,
А в поселке Рядовом
Носят майки с рукавом…

В поселке Воронцовка быть безработным считалось круто.
Воронцовцы оканчивали элитные факультеты элитарных вузов по самым неординарным специальностям, чтобы потом интересоваться друг у друга: «А что вы оканчивали, что стали таким безработным?»

Даже выпускники факультета безе областной кондитерской академии завидовали дипломированным специалистам из шумного института дрелей и компрессоров, поскольку на дрель-компрессионистов спроса нигде не было.

Чтобы вести безработную жизнь, в Воронцовке научились выкручиваться. И, судя по всему, у них получалось.
Целыми днями во дворах и скверах все выкручивались, кто как умел.
Кто вообще не умел, делал «ласточку», держась за фонарный столб, но и доходы были соответствующие.

Валик увлекался тогда по молодости станковой живописью: расписывал героями мультфильмов станки и оборудование на заводах Шодуар и Карла Гантке.Он шагал домой после рабочей смены с чувством выполненного долга.
Но Валик свой долг выполнял, а Карл Гантке свой – нет: он не платил Валику с весны прошлого года. Особой причины не было, завод числился в маяках пятилетки, просто Карлу было жалко своих денег.
...Он выдал Валику путевку в швейцарский профилакторий «Нихтцуммерзихферцузеен». Прочитав к концу перерыва полное название, Валик попрощался и уехал в Швейцарию, которая на целую неделю становилась его домом. «В Швейцарию?» - время от времени спрашивал у него проводник в вагоне. «В нее»,- весело отвечал Валик.

Профилакторий был упрятан между двумя долинами: зеленой и желтой. Зелеными и желтыми оказались обыкновенные одуванчики, просто раскрывались и закрывались они попеременно в течение дня. За этими зелено-желтыми долинами виднелись другие долины, а за теми угадывались следующие. Долины уходили ввысь, постепенно становясь бледно-бирюзовыми, пока, наконец, не сливались с небом. И там, на самой невозможной высоте, в серо-голубой дымке оказывалась огромная гордая гора цвета льда. «Эльбрус»,- догадался Валик.

Бренькал колокольчик спокойной коровы, потом снова наступала тишина, пока бежевый петух Петер не запоет «гу-тен-морр-геннн» на крыше низенькой маслобойни. Желтое густое масло долго и медово стекало в сосновый ушат, где и успокаивалось. На стол шурша съезжал с гладкой буковой лопаты круглый коричневый хлеб. Его жаркая корочка никак не могла отдышаться и пахла чабрецом. А сквозь прозрачную смолу липового меда на блюдце светились нежные фарфоровые маргаритки с золотыми усиками стебельков.
ernestine_16: в окошке (Default)
...Валик смотрел на Никусю и переживал: неужели дура? Нет, вряд ли. В профсоюзе и так дураков слишком много.
Что такое профсоюз, Никуся толком и сама не знала. Она произносила «правсоюз», и это убеждало ее в правоте делаемого.
Никуся понимала свою деятельность как заботу о людях, даже если люди возражали или не догадывались, что о них кто-то заботится.
Гордостью Никуси была заводская столовая, выстроенная по одному из тех чертежей Валика, который был попроще.
Из кирпичей разрушенного коровника возвели стены столовой, на крышу пошла старая турецкая черепица, которую еще можно было найти, если хорошенько поискать. К удивлению Никуси, возведенное здание все называли «коробка». Оказалось, внутри не хватало еще очень многого.
Проходили годы, у Никуси еще была надежда, что все как-нибудь сделается само, что найдутся и стекла, и трубы, и вилки.
К ее изумлению, хлопоты и беготня не приносили совершенно никаких результатов, бурый кирпич столовских стен привлекал только кинооператоров, и то ненадолго.
Дошло до того, что Никуся начала попрошайничать на улице и в троллейбусах – вот так прямо подходила к прохожему и спрашивала: «А вы можете достать стекло марки ЖО-71-ГОСТ?»

...Он просто взял топор, нарубил лапника и разжег костер.
Огонь высушил сырые стены коробки и вскипятил воду. Кипяток с угольками совсем не был похож на чай, но к костру потянулись люди. Они покидали свои заиндевелые троллейбусы и шли, и шли к Никусиной коробке, где были свет и тепло. Они грели свои усталые руки и промокшие ноги, они жадно глотали дымный кипяток, благодарно глядя на Никусю поверх кривоватых кружек из папье-маше, с расплывшейся чернильной весточкой «Привет с юга». Но никакой юг не был нужен посетителям Никусиной столовой. Им было и так хорошо.
А неглупая Никуся плакала. Потому что ей было хорошо, как и всем людям, которым было хорошо.
ernestine_16: в окошке (Default)
Редактор шел по короткой кривой улице, поросшей кустами боярышника и желтой акации. Улица упиралась в балку, точнее, в красный деревянный забор, ограждавший балку, но редактор этого еще не знал.
Улица была очень старая, тротуара там никогда не было, а на кривых булыжниках проезжей части кое-где были уложены неровные нашлепки асфальта. Из-под асфальтовых нашлепок выбивалась колосками трава, вокруг очень старого овального люка прямо по земле вились длинные стебли беленьких граммофончиков.
На двух потрескавшихся деревянных столбах качались мятые шляпы железных абажуров. Лампочек под ними не было давно. Но редактор любил эту улицу, он привык к ней и многое ей прощал.

Посреди проезжей части вдруг возникали раскрошившиеся ступеньки каких-то прежних строений, а нашлепки асфальта хранили много следов: и маленькие ямки от каблучков, и пробку от пива «Бабский и сыновья», и след лошадиного копыта, и даже царский пятиалтынный.
Редактор привычно смотрел под ноги. В правой руке он крепко сжимал холодный краник стеклянного сифона с газированной водой, потому что шел он от будочки, которая и называлась «Заправка сифонов».
Эта заправка стоила 11 копеек за металлический сифон и 6 за стеклянный, и честно потраченные на свежую холодную воду 6 копеек наполняли редактора чувством, какое бывает иногда у генерала, выигравшего битву.

Время от времени он останавливался, поднимал свою ношу повыше, запрокидывал голову и нажимал на синюю упругую педаль железного краника – и тогда всю голову его до самых мозгов наполняла тугая до боли, кислая газированная пена. Она щипала язык и вырывалась на свободу из носа, она леденила зубы и совершенно не утоляла жажду редактора, но давала ему силы идти дальше, мимо окон, где между рамами, на пышных серых сугробах из ваты были насыпаны мелкие осколки елочных игрушек – как радостное летнее ожидание Нового года.

Он шел и шел по короткой кривой улице и не чувствовал усталости, потому что знал: в одном из темных окон за широким листом фикуса притаилась и следит за ним востроглазая отличница Капа Хохотыкина.
Значит, он заранее должен отвернуться и смотреть на окна по другую сторону.

Он собирался смотреть туда до конца пути, но он не знал, насколько коварны булыжники на Капиной кривой улице. Он не мог этого знать, потому что это была не его улица, он жил вообще-то на другом берегу балки, и даже заправка сифонов здесь была совсем чужая и враждебная, как темный фикус Капы.

Ноги сами привели его сюда, ноги же и споткнулись о фундамент старой коновязи.
Толстенное стекло сифона даже не разбилось – хуже: оно треснуло и развалилось на части, как увядший тюльпан.
Внутри оказалась уцелевшая стеклянная трубка, которая прежде только угадывалась, двоясь между гранями сифона. Очень нужная трубочка. Теперь бы только выпросить у няньки Асбестовны жменю пшена – и будет чем отомстить Хохотыкиной.

Вот прошло напрасно лето,
Даром пели соловьи,
Ни конфеты, ни букеты
Вы не приняли мои.

Я кораблик Вам газетный
Посылаю в этот раз
И бумаги туалетной
Стратегический запас.
ernestine_16: в окошке (Default)
Еще учась в Единой трудовой школе, Коллонтай Спиридоновна Коллонтай прославилась своим гулким именем, похожим на колокол Герцена. Учителям имя действовало на нервы, они пытались сократить его до Тая или Коля, однако маленькая, но уже такая преданная делу революции девочка отзывалась только на Коллонтай.
А учителя – что с них взять, многие – из бывших, другие вообще непонятно откуда, и только учитель физики твердого тела О.О.Приличный был из будущих.
Это сразу было заметно.
Ходил он всегда в черных эбонитовых наушниках, что-то в них слышал и с кем-то разговаривал. Провод наушников был крепко примотан сбоку к оправе очков, а вверх высоко поднималась выдвижная антенна, снятая с чьей-то Волги. Двери кабинета физики и астрономии были очень высокие, а сам учитель очень маленький, но все равно он ухитрялся каждый раз, входя в кабинет, задевать антенной бумажное звездное небо, и именно в районе созвездия Обезьяны. Район Обезьяны от бесконечных царапин посветлел и образовал таинственную туманность, которая и влекла к себе неудержимо учителя Приличного.
В дровяном сарае у него хранился довоенный приемник Трактор-1 с крупными самодельными лампами.
Сначала наши, потом немцы, потом снова наши строго приказали сдать этот приемник куда надо, но потом, посмотрев на него внимательно, плюнули и ушли.


Ночи напролет Приличный крутил ручки настройки и слушал шорохи своей Туманности. Он пытался записать эти шорохи на нотной бумаге, чтобы утром напеть, но шорохов было так много, а бумаги так мало, что учитель, в конце концов, научился их запоминать на слух.

Он брел, брел и изобрел особый код шорохов, классифицировал их, каждому шороху присвоил порядковый номер и шифр. Правда, каталог шифров пришлось потом долго есть в целях секретности, но оно того стоило.

Шорохи Приличный расположил в алфавитном порядке, и теперь главной задачей его было составить из шорохов слова и предложения. Задача требовала умственных усилий, а это очень сказывалось на учебном процессе.
В начале урока учитель Приличный объяснял физику твердого тела легко и вдохновенно, пока не начинал слышать шорох. Тогда он погружался в космические звуки, а звуки ученические его переставали интересовать. За это дети и любили физику твердого тела.
В шкафах стояли занимательные игрушки: динамометры, амперметры, хорошенькие гирьки и даже глобус Луны. Урок пролетал шумно и незаметно, но, услышав звонок, учитель мгновенно приземлялся и начинал диктовать номера задач на дом. Номеров было столько, что они напоминали шифры шорохов. «Ничего, ночку не поспишь – все задачки решишь»,- весело подбадривал учитель.
Сам он не спал никогда, боялся проспать шорохи.

Теперь, имея в голове большой словарь шорохов, О.О.Приличный мог нашуршать любое послание. Туманность ждала, и во время долгого школьного карантина учитель смог, наконец, выйти на связь.
И пришел ответ, обычный, вроде бы, шорох, но такой долгожданный.
Перед тем, как сесть за расшифровку, учитель Приличный побрился и надел галстук.
Он долго работал, но все-таки сумел расшифровать послание.
Оно было коротким.
Туманность прислала ему всего одно слово. Не очень длинное слово, но обидное.

Обидевшись на Туманность, учитель Приличный снял свои наушники и повесил их в кабинете между глобусом Луны и рычагом Биренбойма. Он хотел уйти вон из школы, из физики твердого тела, и уже написал заявление, но директор, уверенный, что любой физик рано или поздно начинает работать на оборону, удержал его тем, что вызвал завхоза, тот заклеил полосатыми обоями туманность Обезьяны, и Приличный вскоре забыл о ней. Может, и не забыл, но старался не вспоминать, как почти не вспоминают несбывшуюся мечту.

Он незаметно, как-то нехотя, защитил диссертацию, в которой металлический шарик с одинаковой скоростью прыгал по бетонной поверхности, и это как-то там влияло на народное хозяйство страны.
С диссертацией в школе делать было нечего, и именно поэтому Приличный там остался.
ernestine_16: et voilà! (et voilà!)
... как я вяжу носки.
Я всю жизнь вяжу их на двух спицах.
Давным-давно в старенькой книжке прочитала этот рецепт и сочла удобным. Так и оказалось.
Я прикинула, что если в год я вывязываю 2-3 пары носков, то, выходит, уже связала около сотни. Пар!

Сначала нужно связать резинку. Потом лицевыми петлями - щиколотку. Дальше с двух сторон вяжутся треугольники - половинки пяточек. Потом - до мыска и сам мысок путем равномерного убавления петель. И сшиваем носочек.
С годами научилась делать совсем незаметный, плоский шов. Лучше сшивать по лицевой стороне, как ни странно.
Вяжу я между делом, за разговорами или аудиокнигой, потому что просто так сидеть и вязать мне скучно.


Кому надо - подробно:

Там легко!
В интернете непонятные описания. Давайте я вам расскажу по-своему, а вы откорректируете количество петель. Носки - не шапка, чуть больше или меньше - не суть важно.
Итак, набираем 52 петли для ноги среднего размера))). Вяжем резинкой примерно 7 см.
Затем еще 7 - лицевыми-изнаночными ( то есть чулочным вязанием).
Теперь справа отделяем 13 петель и вяжем 5см. Это полупятка. Делаем ее округлой: провязав эти 5см, провязываем: одну лицевой , 2 вместе лицевой... С изнаночной стороны те петли, что вместе провязаны,снимаем, а изнаночную - изнаночной провязываем. И так останется на спице 1 или 2 петли -неважно.
А теперь смотрим на получившийся "кругленький треугольник" - и по левой его стороне набираем из кромочных 11 петель ( и на спице же у нас еще остались 1-2) - и провязываем ряд до конца.
Переворачиваем на изнанку - и теперь уже с изнаночной стороны вывязываем вторую полупятку. Тоже набираем кромочные и провязываем ряд.

Самое трудное позади. Теперь вяжем нужную длину, до пальчиков.
Делаем мысок: справа -12ю с13й петли вместе , 14ю с 15й вместе, и слева то же самое. По изнанке петли. которые вместе, снимаем.
Так вяжем, пока не останется на спице 18-20 петель. Провязываем их по две. Оставшиеся 9-10 петель снимаем на нитку и стягиваем.
Всё. Теперь сшить носок.
Да, и еще - я вяжу сразу 2 носка: тогда узор одинаковый. Правда. клубки не должны путаться.
ernestine_16: в окошке (Default)
То, что девочка эта вундеркинд, знал только директор школы, потому что она была его внучкой. Остальные учителя считали девочку просто невероятно усидчивой и даже как-то называли это ее свойство между собой, но шепотом.
А она действительно была очень усидчивая. Сопя и пыхтя, наваливаясь на стол толстыми локтями в пышных сатиновых нарукавниках, она упорно и долго решала задачу на скорость в два действия.
Обмакивая ручку в чернильницу, она так стучала пером, что соседи испуганно вздрагивали.
Промокашка навсегда сохраняла четкий отпечаток девочкиного кулака.

Словом, она умела быть вундеркиндом. И поэтому ее никто не звал по имени (ее вообще никто никуда без надобности не звал) – а близкие, чтобы заранее себя обезопасить, называли ласково: Кыценька.
По утрам черная директорская эмка подвозила ее прямо к гипсовым пионерам, охранявшим школьное крыльцо. Кыценика долго рассматривала гипсовые фигуры, но так и не могла определить, которому из пионеров уже недоставало трубы, а у которого из двух откололся барабан вместе с гипсовыми палочками.
Звенел звонок, вундеркинд Кыценька, насупившись, отправлялась в класс, крепко прижимая к толстому боку объемистую папку с книгами и бутсами. У входа в класс она сурово отпихивала плечом директора, который радостно кричал ей: «Ну-ка, поцелуй дедушку!» С трудом умостившись за партой, Кыценька опускала черную крышку с крашеными петлями себе на живот и погружалась в свои мысли, как поварешка в густой кисель.
Вызывать ее опасались, поскольку суровый вид директоровой внучки отпугивал учителей, а стиснутый в ее пальцах дефицитный кусочек мела заживо превращался в порошок.
Так она и сидела, мрачно уставившись на оконную раму, сидела усидчиво и крепко.

Дома ее ожидала испуганная домашняя учительница Матвевна.
Матвевне было поручено привить девочке чувство прекрасного, и она из последних сил прививала, принося из музеев и выставочных залов экспонаты и раритеты, а то и просто что-нибудь красивенькое. Однажды приволокла Венеру и показала Кыценьке, как сделать точно такую же из папье-маше. Но непослушные Кыценькины пальцы никак не могли мелко накрошить газету, она насупилась и удалилась в свои комнаты.
Разгневанный дедушка орал на трепетавшую учительницу: « Я щас с тебя статую сделаю!!»
И сделал, что удивительно.
Статуя учительницы была выполнена из гипса, на кубическом постаменте, полая внутри. В макушку статуи вкручивалась лампочка в 200 вт, которая символизировала светоч знаний и освещала садовую дорожку к уборной.
Но открывшийся талант дедушки Кыценьку не воодушевил. Она давно решила, получив аттестат, уехать из дома куда-нибудь подальше – к примеру, на метеостанцию в седловине Корецкого.

Фотография седловины, вырезанная из учебника, висела в кабинете учителя Приличного, и девочка-вундеркинд все пыталась сформулировать вопрос: где это находится?
Кыценька собиралась в дорогу и копила шоколад.
Самое укромное место для сбора шоколада оказалось внутри гипсовой статуи уволенной Матвевны.
Кыценька выкручивала лампочку и бросала туда плитки шоколада «Крик» в развернутом виде, чтобы больше поместилось. От мощной лампочки шоколад плавился, повторяя очертания фигуры учительницы, постепенно наполняя всю статую доверху.

Но однажды, то ли от времени, то ли от атмосферных колебаний, которые иногда происходили в прекрасном южном городе – статуя просто рассыпалась, как кусок мела в толстых пальцах Кыценьки.
И наутро изумленным очам дедушки-директора и всех домашних предстала уволенная учительница, только выполненная в виде негритянки из черного шоколада, с яркой лампочкой на макушке.
Заснеженная дорожка в уборную сразу стала краше благодаря контрасту снега и шоколада.
Все домашние отправились обсуждать новость, и на дорожке осталась одна насупившаяся Кыценька. Пытаясь осмыслить неожиданно открывшуюся связь между формой и содержанием, она вдруг поняла, что отныне сможет и сама воссоздать что угодно – может быть, даже из неподвластного ей папье-маше. Это открытие так поразило Кыценьку, что она простояла на садовой дорожке до вечера. Но вечером шоколадную статую в саду не обнаружили: волнуясь, Кыценька съела учительницу.


Седловина Корецкого, судя по всему, была где-то неблизко. На фотографию сама метеостанция не попала в целях секретности. Только видно было небольшую метеобудочку на столбе. Будочка была размером с собачью, а все ее стенки были сделаны из деревянных наклонных реек, как бы из жалюзи. Не было покоя Кыценьке от этой будочки: кто там обитает и зачем защищается от скудного северного солнца этими жалюзи? Съев весь свой шоколадный запас в один присест, она лишалась провианта для дальней дороги, но ни это не остановило ее, ни то, что фотография седловины Корецкого исчезла после ремонта в кабинете физики. Завхоз ее то ли выбросил, то ли дома повесил для красоты. И вот Кыценька отправилась на поиски пропавшей седловины.

А в это в это время далеко на Севере выбирался из похожей на берлогу брезентовой одноместной палатки пожилой небритый мужик. Это был сам хозяин седловины – Корецкий.

Он щурясь поглядел на сероватое солнце, выгреб из-под снега жменю оленьего мха, пожевал, сплюнул и направился по глубокому сугробу к метеостанции. Корецкий открыл на столбе дверцу будочки размером с собачью, достал баночку мутного стекла, понюхал. Баночка была пуста. Подумал: «Опять барахлит ареометр, или как его там».
Корецкий был стар и седловина его была стара. Но самой старой была метеостанция: скрипучий жестяной флюгер, деревянная роза ветров и, конечно же, подарок геологов – качели.

Утопая в снегу, Корецкий обошел метеостанцию. Он был печален: он стар, и некому передать дело всей его жизни. Он жил здесь давно. Жил один, и поговорить ему было не с кем. Чтобы поговорить, он лепил снеговиков, но они в последнее время были себе на уме, особенно один зарывался. Пришлось набить ему морду, потом лепить сызнова.

Корецкий что-то затосковал, захотелось ему вдруг домой – туда, где снег иногда тает, где живут воробьи и сороки, а каждому снеговику полагается морковка. А здесь не было ни птиц, ни зверей. Даже бактерии и вирусы не жили на морозе, один Корецкий.

…Кыценька шла и шла – и вышла на маленькую скользкую полянку, с которой и съехала вниз, не жалея толстых ватных штанов. Ехала она недолго, всего лишь до подножия не очень высокой горы, а там снова шла в глубоком снегу, щурясь на бледное, но коварное солнце. Лицо у нее загорело, нос давно облупился, но она не знала об этом. Кыценька решила отдохнуть, пока не зашло солнце. Она достала из торбы десяток крутых яиц, купленных еще на вокзале в Барнауле, и десяток кексов по 16 коп., похожих на маленькие кирпичики хлеба, только обсыпанные сахарной пудрой. Пудра хоть не так слепила глаза, как снег.
Кыценька поела, и вокруг снова стало тихо.
«Не так, дурья балда!» - послышалось вдруг из-за сугробов. Это Корецкий учил снеговика определять направление и скорость ветра. Кыценька повернула голову и вдруг увидела ту самую собачью будочку с жалюзи. Потом она увидела Корецкого. Корецкий тоже ее увидел и заорал от испуга, поскольку давным-давно не видел человека с таким облупленным носом.

Они сыграли свадьбу. Корецкий, несмотря на возраст, научил ее добывать из-под снега полезные ископаемые и превращать энергию солнца в силу ветра, для работы жестяного флюгера.
Кыценька солила олений мох на зиму, т.е. практически постоянно его солила, ссорилась со снеговиками и боролась со снежными заносами вокруг столба с собачьей будочкой.

Однажды над седловиной завис вертолет. Это кандидат в мэры прилетел за себя агитировать. Его помощник долго показывал Корецкому руками, где примерно находится избирательный участок, потом оба напросились пообедать. Корецкий не торопясь сложил костер из предвыборных листовок и долго сидел, пока не пошел дымок из-под увеличительного стеклышка. Натопили снегу, напарили оленьего мха, нашлось и яичко, еще из Барнаула. Пообедав, пели песни у жаркого костра, потом мэр с помощником уснули прямо на снегу, задремала и сытая Кыценька, а Корецкий еще долго подбрасывал в костер пачки листовок. К полуночи уснул и он, а тем временем пилот вертолета, устав ждать, подошел в темноте к погасшему костру, взвалил на плечи двоих спящих, погрузил в кабину и улетел с ними домой. Когда приземлились в Северосервелатке, оказалось, что привез он Корецкого с Кыценькой, а мэр с помощником остались в седловине, теперь уже безымянной. О них вскоре забыли. Мэром тут же избрали прилетевшего Корецкого, он гордился, но в душе тосковал, вспоминая свою палатку, флюгер и снеговиков, с которыми так и не успел попрощаться…

Я похвасталась куме,
Что могу считать в уме.
Мне, пожалуй, эту новость
Нужно вставить в резюме…

Profile

ernestine_16: в окошке (Default)
ernestine_16

August 2017

S M T W T F S
   1 2 345
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20212223242526
2728293031  

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 20th, 2017 11:05 pm
Powered by Dreamwidth Studios