Jun. 6th, 2017

Бэз

Jun. 6th, 2017 03:52 pm
ernestine_16: в окошке (Default)
Было лето, и была жара, как сегодня, и даже еще жарче.
Баба Шура стояла в очереди за развесным сливочным маслом возле нашего магазина "Бакалея-Гастрономия".
Торговали на улице. Желтое масло оплавлялось по краям и насквозь пропитывало бумагу, положенную на горячие железные весы. Очередь была длинной и безмолвной.

Подошла малознакомая старушка, заняла очередь за бабой Шурой.
Старушка стояла, обмахиваясь купленной газетой, и ей хотелось поговорить.
Она начала:
- Ффффух!
Посмотрела на бабу Шуру:
- Как жарко, а?
- Невозможно! - охотно согласилась баба Шура.
Старушка нагнулась к уху бабы Шуры и произнесла еле слышно:
- Я - бэз! Представляете? Так жарко, что я - бэз!

Баба Шура сочувственно кивнула и покосилась на старушкин летний халат, под которым та, следовательно, и была "бэз" всего.

Еще лет десять старушка жила где-то на нашей улице, здоровалась с нами и так и не узнала, что называли мы ее про себя - Бэз.
ernestine_16: в окошке (Default)
Он собрался уже уходить, когда девушка протянула ему снятый с антресолей тяжеленный старинный фотоальбом с застежками, как на сундуке. Перевернув несколько толстых картонных страниц, она ткнула в какую-то фотографию и спросила: «Узнаёте?»
Невозможно было не узнать. На фотографии была его черненькая Леди, его радость детства, которую подарил ему на именины в Лозанне папин школьный друг Вальтер. У Леди были удивительные черные глаза и бежевые копытца. На фотографии Леди стояла перед деревянным мавзолеем, а рядом, обняв ее за седло, стоял сам редактор, в заметенных снегом обмотках и с ветхой санитарной сумкой через плечо…
Но когда такое было?!
Ведь Леди не позволили забрать из Лозанны домой, в Гатчину, и даже маменька тогда рыдала, уткнувшись в кожаные диванные подушки, - до того ей было жаль расставаться с Леди.
Но как же...
А все просто. Девушка объяснила: всегда есть два выхода из любой ситуации. Леди предстояло либо зачахнуть от тоски в Лозанне, либо вынести из боя ошалевшего редактора, когда уже дымились и обмотки, и блокнот с репортажами из Дубушян. Редактор оказался на первом пути, а Леди выбрала второй.
В Сальских степях он угощал ее трофейным бухарским сахаром, а зимой привязывал к саням алый кумач «Все на выборы!» - и красавица Леди, высоко вскидывая бежевые копытца, возила по сугробам его шумную агитбригаду, вместе с гармошкой и черным чучелом буржуя.
Только вот этого-то редактор и не помнил: просто не было этого в его жизни.
А в жизни преданной черненькой Леди – было.

Или вот еще одна фотография. Редактор вглядывался в мутноватый кадр и вспоминал…

Дорогу от их финской дачи до станции совсем развезло. Мистер Уилкокс распорядился насчет гравия, а рабочих не прислал: бастовали. Редактор, белозубый, молодой, отстегнул воротничок, вместе с Уилкоксом взялись за лопаты, в охотку разбрасывали гравий, шутили.
Гимназистка Варенька возилась с треногой, устанавливала фотографический аппарат, со смехом обещала, что вылетит птичка.
Мимо станции грохотали составы. Пропыхтел сбавивший скорость паровоз, из окошка выглянул кто-то, не похожий на кочегара, с рыжей бородкой, картаво прокричал: «Милейший, дайте-ка мне лопату: моя, некоторым образом, вовсе негодна».
И редактор машинально протянул ему свою лопату, пробежав несколько метров рядом с паровозом.
Если б он тогда знал, кому лопату отдал!
Но вот снимок Вареньки: не было никакого паровоза, и лопата на месте, и никто никуда через финскую границу паровозом не ехал. И все было не так, как написано в учебниках истории.
ernestine_16: в окошке (Default)
В длинном твидовом пальто и дурацких клетчатых брюках стоит Самсоныч на верхней палубе и красиво смотрит в трубу.
Он уже увидел землю, но промолчал об этом, поскольку вовремя догадался, что земля эта была насыпана в большую кадку с пальмой, а сама пальма находится одной палубой ниже...

И приплыл Самсоныч в прекрасный южный город, прежде называвшийся Чугунностальск.
Приплыл - и сразу встретились ему чудеса.

Вот по проспекту Пушкина идет, подпрыгивая, сам Александр Сергеевич, сжимая в смуглом кулачке полдюжины гусиных перьев, купленных на Озерке за полушку.

А там, под каштанами улицы Гоголя сидит на лавочке кто-то в крылатке, с кривой улыбочкой прислушивается к собеседнику. А на ближнем перекрестке остановился печальный Тарас Григорьевич и с болью сочувствия наблюдает: вон еще одного измученного хлопчика родители ведут в музыкальную школу №1, на тяжкий урок сольфеджио…

Вся история города, как на ладони.
За ровным кубиком аптеки номер 9 находится кубик поменьше – аптека номер 8, и так далее, вплоть до совсем малюсенькой аптеки номер 1 в самом конце ул. Жуковского. Как известно, великий поэт-романтик родился и вырос на этой улице. Его мама, пленная турчанка, пекла пахлаву прямо во дворике райотдела милиции.

«Отто Юльич! К нам, на посошок!»- кричали Шмидту призывники возле облвоенкомата на ул.Шмидта, а он уплывал по улице вдаль на своей льдине, махал лохматой рукавицей и желал ребятам легкой службы.

Отец Самсоныча когда-то позировал для фонтана в парке Глобы. Прямо со львом и позировал, было дело.
Классе в седьмом Самсоныч и его друзья удирали с уроков, ловили полудиких коней в огромном песчаном котловане будущего Института физкультуры, перебирались на левый берег, к озеру Курячему, которое в народе тогда называлось Чикен-лейк. Неподалеку была и знаменитая Козичка, вдоль которой проходила ул.Онежская, она же Онегинская. На ней еще сохранился дом Онегина с кабинетом, в котором он думал о красе ногтей. А вот усадьба Лариных находилась возле завода Коминтерн, о чем свидетельствуют слова Татьяны «здесь так душно». К сожалению, усадьбу сожгли в семнадцатом, сохранилась только трансформаторная будка. Она до сих пор там находится, можно приехать посмотреть.

"Бронепоезд, бронепоезд,
Сверхнадежная броня,
Отчего до Коминтерну
Не подбросишь ты меня?" - молча пел Самсоныч.
ernestine_16: в окошке (Default)
Сейчас от деревни Жабо до ближайшего города всего километра три, но преодолеть их не решается никто, т.к. никакой дороги там больше нету.
Воинская часть даже подарила подшефному колхозу легкий танк, на башне которого написали «Пассажирский», и в базарный день народу в танк набивается так много, что водителю приходится брать стоячих.
Правда, везти в город на базар особенно нечего, редкие незаболоченные приусадебные участки сухи, как городской асфальт.

По весне жабовцы, бывало, спускались в овраги, ломали пышные ветки подзаборника, дергали вдоль болот распустившийся прикамышник. Обхватив снопы этой яркой зелени, густо усаживались на броню своего танка, ехали в город весело, издали напоминая освободителей. В городе на базаре сочный прикамышник вмиг раскупался. Особенно хорошо он шел поздней осенью, когда горожане принимались рубить капусту и закатывать банки с рассыпчатой вареной картошкой.
Даже Самсоныч, стесняясь своего неумения поторговаться, заходил бочком в торговые ряды, пробовал на вкус ломтики черной редьки, жадно откусывал крупные куски корявого топинамбура, сыпал в оттопыренные карманы сухие твердые кукурузные зерна. А дома, разложив покупки на сыром полу балкона, ежась под порывами ноябрьского сквозняка, все пытался и пытался сообразить, хватит ли этих припасов до следующего урожая. Всегда выходило, что не хватит, и тогда Самсоныч собирался на охоту.

Стрелять Самсоныч так и не научился, попадать – тем более, зато он умел красиво вскидывать ружье. Ружье у него было непростое. Когда-то с этим ружьем охотился в своем имении Спасское-Лутовиново И.С.Тургенев, очевидно, и выцарапавший на ложе гвоздиком: БЯША.
Позже П.Виардо продала его одному гарибальдийцу. Гарибальдиец дожил до Советской власти, но очень ей сочувствовал. Он подарил ружье М. Горькому, а тот возил его долго от Сорренто до Сормово. Лихие сормовские беспризорники кричали ему: «Дядька, достань горобчика!» - и тогда доверчивый пролетарский писатель нехотя приносил из сарая ружье и , зажмурившись, палил в воздух. Сыпались сухие стручки акации, свистел милиционер в белом кителе, босые беспризорники разбегались по классам, а М.Горький снова оставался один.
Он скучал, ковырял сырники вилкой и, путаясь, называл реальность реализмом.

"Засыхает мой ковыль,
Догорает мой фитиль.
Нету лучше мне подруги,
чем старуха Изергиль", пел он молча.

С батенькой Луначарским М.Горький как-то поспорил, что придумает новый творческий метод. Поспорил на ненужное ружье, а метод придумал нужный.
Долго потом ружье пылилось в бутафорской кладовке киностудии. Если ружье забирали на съемки фильмов про Горького, кладовщица Капа чистила его длинным прутиком от веника.
А потом ружье потерялось. Просто участникам массовки мало заплатили, и они, простоявшие сутки под дождевой установкой, обиделись и побросали реквизит где попало.
Долго еще потом грибники в лесу находили то утюг, то флейту.
А Самсоныч нашел хороший сосновый табурет и ружье.

Раз в том лесу белковали с одним гравером. Шли вброд через Малую Сенеку, ружье утопили и чайник. Ружье, правда, потом достали, а без чайника в лесу – как?
Накопал он тогда глины, слепил кофеварку, вскипятил в ней воду, заварил желуди. Потом и сахарницу слепил, и рамочку для фотографии, на которой они с гравером лося коптят. Так вот и выжили тогда в лесу. А все благодаря смекалке и природному чутью.

"Дураков полна страна,
Самсоныч – исключение:
Не умеет ни хрена,
но любит приключения", пел про него гравер. Молча пел, конечно.
ernestine_16: в окошке (Default)
...Был такой Архип Никодимыч Сысоев.
Старшая дочь его, красавица, была замужем за владельцем огромного комбината Центробублик, а младшая, Грушенька, жила при отце. Замуж он ее не пускал, со двора – тоже, и ходила-то Грушенька только к газетному киоску, спрашивала с грубой прямотой «Биржевые ведомости».

Старшая, красавица, проживала с мужем в красивом доме, который все в городе называли Угловой, а на столе у них даже в тяжелые времена стояла супница и лежали кольца для салфеток. Потом времена стали еще тяжелее, появились модные слова: сначала чарльстон, а потом ипотека. Когда мода на слово ипотека прошла, оказалось, что у мужа старшей, красавицы, не осталось ничего, даже бублика, и что надо срочно продавать Угловой.
Богатых покупателей в городе не нашлось, красавица плакала, и тогда из-за ситцевой занавесочки вышла Грушенька, постукивая себя по коленке «Биржевыми ведомостями», свернутыми в тугую трубочку. И сказала Грушенька просто: «Я покупаю Угловой».
Оказалось, у нее акций видимо-невидимо, и на всех написано по-английски, что они « микро-мягкие».
Через день Грушенька выложила прямо на клеенку кухонного стола пачки и пачки денег, потом легко подвинула их старшей, красавице. Старшая зыркнула на Грушеньку с завистью, что та теперь в Угловом хозяйка, и стала ее инструктировать, с какой стороны от тарелки кольца класть для салфеток.
А Грушенька ей: « Что вы, сестрица, что вы! Живите себе в Угловом хоть сто лет, я вовсе не об себе пекусь, а об вас только. А мне и здесь хорошо, и к супницам я не привыкши!»
Вот какая была дочка у Архипа Никодимыча.
За то, что спасла семью от сраму, а Центробублик от дефолта, полюбил ее старик Сысоев пуще прежнего.
И решил он доченьку свою свозить в дальние края, повидать разных чудес.

Так попали они на Девятую домну, где сняли изящную виллу с видом на терриконы и на гастроном «Особый».
В то жаркое лето жил на той же вилле и учитель.
Домна напоминала ему какую-то шахматную фигуру, и он мучительно, до боли в затылке пытался вспомнить, какую же. Каждое утро, пока он вспоминал, приходила Грушенька прибраться, сварить ему кашу, постирать. Отец со двора ее никуда не пускал, а в своем дворе – можно.
Протянув через двор крепкие веревки, она деловито развешивала мокрые учителевы гимнастерки, галифе, шинель, буденновку. Портянки он ей не доверял: смены не было.
Безветренными июльскими вечерами, когда даже вспотевшие комары летали высунув языки, учитель приходил навестить Грушеньку в ее крошечном душном чуланчике, притаскивал кипящий самовар и раскаленную сковородку с плавающими в тюленьем жире сладкими морковными котлетами.
Грушенька неторопливо вязала отцу зимний ночной колпак, назойливый козий пух прилипал к ее влажным пальцам, набивался в нос, в уши…От нее невозможно было глаз оторвать!
Вдруг с улицы – собачий лай, выстрелы, крики. В минуту учитель был уже в седле, с выдернутой чекой от гранаты. В ту же минуту он сообразил, что седло это лежит на лавке в сенях виллы, а чеку лучше было бы вообще не трогать.
Прошло еще сколько-то времени, и до учителя дошло: это Сысоев ради счастья Грушеньки накупил новогодних петард в гастрономе «Особый» и теперь взрывает их на ступеньках к восторгу своему и окрестных старух. Так что учителевой гранаты никто и не услышал.
А зимой Никодимыч женился на Варьке Нашатырь и уехал с ней в деревню.
ernestine_16: в окошке (Default)
В третьем классе почти все знают названия животных по-английски, но написать их правильно могут не все. Особенно во множественном числе.
У нас урок был посвящен зоопарку. Для запоминания слов мы придумали крутить барабанчики.

Раскручиваешь барабанчик, вроде как в "Поле чудес", - чтобы изображение животного совпало с его названием. Если же картинка и слово не совпадают, все смеются, потому что это очень смешно, в восемь-то лет!

Вы спросите, откуда я взяла столько барабанчиков, чтоб всем хватило.
А это пустые бобины от катушечных магнитофонов: нанизываешь бобину на карандаш, наклеив на нее картинки, слова, стрелочки - и крути себе.
Только перед тем ленту с бобин сматывать хлопотно, совсем нет времени. И тогда я вспомнила про Гмырю.

Гмыря появлялся в школе изредка. Не до школы ему было. Родители по утрам запрягали лошадь, ездили в телеге, отыскивали металлолом в окрестностях города. Для этого у них имелся металлоискатель и несколько лопат. Младшие Гмыри плотно сидели в телеге, что-то жевали и громко, гортанно ссорились.
Как смог Гмыря попасть в спецшколу с изучением нескольких иностранных языков? А просто жили они совсем рядом. И даже когда поселились за лесом, эта школа все равно оказалась ближайшая. И все Гмыри от шести лет и старше были вписаны в классные журналы. В школе их кормили бесплатно. Раз в году каждому выдавалась школьная форма и пара ботинок. Чем старше они становились, тем реже посещали школу, а учились еле-еле.

Мы проходили множественное число существительных, увлеченно прибавляя к зебрам, медведям и лисичкам окончание - s (-es). Гмыре было неинтересно, он незаметно, как ему казалось, опустился под парту. В столовой он собрал у одноклассников недоеденные, горькие от соды кексики - и теперь поедал их, сидя на полу под задней партой.

Тут-то я и вспомнила про магнитофонную ленту.

Разматывание ленты очень увлекло Гмырю. Он ладонью вращал надетую на карандаш прозрачную бобину и наблюдал за ней, приоткрыв рот, обсыпанный сахарной пудрой.
Вращение бобины, наверное, напоминало ему вечное движение колес кочующей кибитки, а длинная рыжая лента - бесконечную дорогу в бескрайних степях...
Вращаясь, бобины визжали и поскрипывали, но на Гмырю уже перестали оборачиваться, все привыкли.
Я была уверена, что он не слышит нас.
Урок шел своим чередом.
Вдруг Гмыря поднял руку. Это меня удивило, потому что в туалет он выходил всегда без спросу.
- Выйди, - кивнула я на дверь.
- Нееее, - начал Гмыря и с трудом поднялся, выпутываясь из шуршащих витков лавсановой магнитной ленты.
- Эта... - он показал коричневым пальцем на Дашу. - Она... она сказала " МАНКИ", а надо "МАНИ" - "деньги".

В классе стало очень тихо. И тогда Гмыря уточнил:
- А когда много - "МАНИЗ"!
И сел на место, и снова деловито зашуршал лентой.

И тогда я похвалила его - за внимание.
Но обучить английскому так и не смогла всё равно.
ernestine_16: в окошке (Default)
Крепкий сосновый табурет, поллитровая кружка с плоской рукоятью, скользкий деревянный диван, словно выдернутый из вагона электрички, а над диваном этим – вся его жизнь: фотографии, грамоты, гербарии…

Человеку надо мало:
Спички, ножик, одеяло,
Зубную щетку, порошок
И фотокарточек мешок.


Он не любил ничего лишнего.
Если ел хлеб, то это был только хлеб.
Помня чеховский совет, безжалостно отсекал начало и конец написанного романа, и поэтому даже в письмах его не было ни приветствий, ни прощаний.
А потом жизнь и вовсе отучила писать письма. Сначала везде напоминали: НЕ БОЛТАЙ! Ну а дальше – всем известно: дефицит бумаги, чернил, перьев. Как писал? Обходился, как мог. На целине аккуратно выкладывал дорогие слова зернышками кукурузы; на полюсе царапал по льдине сосулькой. А, в общем-то, всегда выручало узелковое письмо. Жаль, шнурки были коротковаты…

В быту был неприхотлив. Сам себе никогда не готовил, но знал точно: если смешать ровно по стакану муки, сахара, сметаны и соды, то что-нибудь обязательно получится.
Он искренне не понимал разницы между шторой, простыней и скатертью. Это так все упрощало. Когда наступал дефицит простыней, он спал на скатерти и укрывался шторой. Когда отменяли шторы – то наоборот. И всегда – с энтузиазмом, оптимизмом, азартно как-то.
Раз читатель-самоучка сообщил, что придумал клеить пластиковые сковородки из одноразовых тарелок. Дело нужное. Он загорелся идеей, позвал секретаря отдела, просчитали прибыль за счет экономии на мытье посуды, тут же нашлись спонсоры… Если бы его тогда не остановили! Если бы ему вообще не мешали! Так нет, позвонила теща, срочно просила приехать, перину постирать. Поехал, казня себя за неумение отказывать теще. А как приехал к ней в село, как перебрали они ту пышную, бабушкину еще, перину - отделили верхушку от каждого перышка, все собрали, потом полоскали в проруби, сушили, расстелив на зазеленевшей лужайке. Как потом валялся среди одуванчиков на этой перине, смотрел на зреющие сливы, думал…
Если б ему только не мешали!

Profile

ernestine_16: в окошке (Default)
ernestine_16

June 2017

S M T W T F S
     1 2 3
45 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 1617
18 1920 21 22 2324
252627282930 

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 26th, 2017 05:15 am
Powered by Dreamwidth Studios