Apr. 25th, 2017

ernestine_16: в окошке (Default)
9. Наверняка клад зарыт возле вехи. Иначе и быть не может. Но если и найдется у бабы Ути лопата, то сам он вряд ли справится. Надо рассказать мальчишкам про клад. Это ничего, что придется делить сокровища на троих: добра в сундуке столько, что не жалко. Даже бабе Уте достанутся какие-нибудь бриллиантовые бусы или корона. Кубик твердо решил встать утром пораньше, чтобы застать Сома и Гарьку и рассказать им о своем открытии. Но встал он очень поздно, и то еле-еле. В железную крышу дома, и в деревянную крышу сарая, и в пустую кошачью миску у порога колотил долгий летний дождь. Хмурые тучи улеглись брюхом на поле, сосны размазались по горизонту зеленой полоской, и даже кошка спряталась далеко под кровать, будто кеды Кубика ее никогда не интересовали. А Сом и Гарька спали, вытянув загорелые ноги, разрисованные синяками и царапинами. Кубик походил по коморе, где сладко храпела баба Утя, потоптался возле крышки погреба, но вспомнил, что там ничего нет, кроме молока. Кубик решил пойти умыться к колодцу, но понял, что не дойдет: дорожка от крыльца совсем раскисла. Единственным сухим островком во дворе была веха, которая выглядывала из-за сарая. Прыжком преодолев лужу, Кубик одной рукой ухватился за угол сарая, другой за какую-то палку. Это оказалась лопата. Орудуя лопатой, как веслом, Кубик добрался до барабана вехи и влез на него, чтобы отдышаться. Каменный барабан был сухой, защищенный от дождя густой кроной старого ореха. Справа от барабана было тоже почти сухо, и поэтому Кубик решил копать там. Земля поддалась, Кубик копнул еще и еще, ладони покраснели и зачесались.


11. С листьев ореха в яму падали частые капли. Первым очнулся Гарька, он попытался отодвинуть край лопнувшей доски, но мешали длинные гвозди, которыми снизу была прибита еще одна доска, скрытая землей. «Кыць, кыць, кыць!» - раздался голос бабы Ути. Шаркая галошами, она подошла к краю ямы, посмотрела вниз, ничуть не удивившись. «То вы погреб Фанасевны раскопали. У погреб до Фанасевны залезли. Она вам теперь ухи оборвет!» - убежденно произнесла баба Утя и ушла дальше искать кошку.
Афанасьевна была соседкой бабы Ути. Погребов у нее в огороде было штук восемь: и наземные, и вот такие, вроде партизанской землянки. Афанасьевна прожила долгую непростую жизнь, из которой сделала вывод: самое главное – это погреб. Перепрятать зерно и укрыться от бомбежки, расставить по полкам бесчисленные банки с консервацией и охладить себя квасом в июльскую жару, спрятать сбитого летчика или арестовать упившегося ее самогоном фрица, а также хранить картошку, лук и простоквашу – на все годились знаменитые погреба Афанасьевны. Когда уж совсем нечего было хранить в погребе, Афанасьевна ставила туда на сбережение тазы и ведра с колодезной водой. Лет ей было много, стука лопаты, повредившей стену погреба, она не услыхала, а продолжала набирать из эмалированного ведра в миску малосольные огурчики, чтобы угостить ими голодных мальчишек, нагрянувших к бабе Уте. Сама Афанасьевна огурцы уже давно не ела: не по зубам.
ernestine_16: в окошке (Default)
12. В предчувствии дождей баба Утя дала себе волю захворать. От всех хворей у нее было три лекарства: платок из собачьей шерсти на поясницу, луковица с молоком на темя и храпеть. Храпела баба Утя на все лады, с разнообразными интонациями, в произвольном темпе, и это помогало лучше всего. Сом, когда был маленький, просыпался от этих храпов и плакал, но если баба Утя не храпела, болезнь длилась дольше, принимала затяжной характер. Это было всем известно. Афанасьевна приходила проведать соседку, стояла на пороге, упрашивала: «Уважь, похрапи, да погромчее», - и баба Утя храпела от всей души.
Ей действительно стало лучше. Кубик от жалости и от скуки пересказывал бабе Уте книжки, которые когда-либо прочитал. Старушка слушала с удовольствием. Больше всего ей понравился Дени Дидро, под него и спалось ей крепче. Дожди шли две недели. Хорошо выспавшись, баба Утя захотела и сама что-нибудь рассказать Кубику. Сначала она вспомнила про свою кошку. По-настоящему кошку звали Кака. Когда Сом был совсем маленький, он ел из кошкиной миски, мама-педиатр ему говорила: «Нельзя! Кака!» - и слово в результате досталось кошке. Кубик подумал, что Кака, вероятно, мстит людям за такую кличку. Баба Утя вспомнила почти всех своих кошек и постепенно перешла к женихам. Она уважительно перечисляла всех, кто сватался к ней в разные годы. Больше всех запомнились ей сын волостного писаря и Модест, кум Афанасьевны. Модест был очень сильный, бил быка по лбу, а когда на ярмарках лез по шесту за парой сапог, шест медленно уходил в землю, становясь короче и короче.


13. Однажды Модест поднял в поле каменную веху, взял в охапку и перенес на двор бабе Уте. Зачем – неизвестно, но с тех пор веха тут и стоит. Кубик навострил уши: веха раньше находилась в поле и, значит, это там мимо нее проходила дорога – выходит, копать надо… где?
Кубик, Сом и Гарька стояли у калитки, подолгу смотрели в поле. Поле было ровное, широкое, поросшее зелеными стеблями какой-то технической культуры. Баба Утя понятия не имела, в каком месте стояла когда-то в поле ее веха. Во дворе она не мешала. Баба Утя обвязывала ее шпиль веревкой, протягивала через двор, сушила на веревке рушники и дерюжки. Но с годами влезать на постамент вехи ей становилось все труднее. Модест работал гравером в Улан-Уде, отнести веху в поле на место было некому.
*
После дождей Сом и Гарька целыми днями косили за лесом траву для коровы, сушили сено на зиму. Коса у них была одна на двоих, грабли тоже, и Кубику там делать было нечего. Умная корова бабы Ути сама уходила на пастбище,сама возвращалась. Если бы умела, она и калитку отпирала бы сама. Пока баба Утя хворала, доить корову приходила Афанасьевна. За работу она брала кружку молока, у себя в погребе делала из него творог и приносила Кубику на ужин. Творог Афанасьевна укладывала между пышными блинчиками, поливала сверху медом, затем все это густо обмазывала сливками, обсыпала копченым домашним черносливом и грецкими орехами. Таких блинчиков Кубик обязан был съесть – ну хоть один. После этого Афанасьевна разрешала ему пойти погулять.

15.... «А это – что?» - воскликнул председатель, указывая биноклем на высокий стог сена. «А это вот – они», - с готовностью наябедничал бригадир на Сома с Гарькой. Он ругал себя за то, что поддался уговорам каких-то там приезжих мальчишек и пустил их в кукурузник. «Они?» - воскликнул председатель.-«Неужели? Вот, учись, бригадир, что значит крепкий союз города с селом. Приехали – и сразу стог! А у тебя самого как обстоят дела с заготовкой кормов в третьей ударной молодежной бригаде имени Афанасия Бебешко? А – дуля у тебя», - произнес председатель и, отвернувшись, снова уставился в бинокль. Бригадир покраснел. Председатель, с удовольствием разглядывая красиво сложенный стог, подобрел. «Вот, помнится, завсегда на этом самом месте я чему-нибудь любуюсь. В позапрошлом годе тут, посреди рапса, громадный арбуз вырос. Во такой! Еще, помню, тут диверсанта поймали. Сильный был гад, откормленный, мне всю «Правду» измял… Мальцом я тут картохи пек с твоим, дурень, дедом. А еще прежде та штука тут стояла, веха то есть». У Сома перехватило дыхание. Вот она – разгадка! Он рванул ворот рубахи, вскочил с места. Но правильно понял его только Гарька, и то не сразу. Председатель решил, что Сома укачало, и приказал идти на посадку. Кукурузник еще немного покружился над стогом, снижаясь, а на самом деле давая мальчишкам получше рассмотреть то место, где их наверняка дожидается клад.
Page generated Aug. 19th, 2017 09:16 am
Powered by Dreamwidth Studios